четверг, 11 октября 2012 г.

Being-for-other. From book EITHER/OR (Seducer's Diary) by S0ren Kierkegaard . Бытие-для-другого. Из книги С.Кьеркегор "Или-или" ("Дневник соблазнителя")

 Being-for-other / Бытие-для-другого




Русский текст переведен С. Исаевым и Н. Исаевой
English text translated by Howard V. Hong and Edna H. Hong

Woman still is and will continue to be an inexhaustible subject for contemplation for me, an everlasting overabundance for observations. The person who feels no need for this study can be whatever he wants to be in the world as far as I am concerned, but one thing he is not, he is no esthetician. What is glorious and divine about esthetics is that it is associated only with the beautiful; essentially it deals only with belles lettres and the fair sex. It can give me joy, it canjoy my heart, to imagine the sun of womanhood sending out its rays in an infinite multiplicity, radiating into a confusion of languages, where each woman has a little share of the whole kingdom of womanhood, yet in such a way that the remainder found in her harmoniously forms around this point. In this sense, womanly beauty is infinitely divisible. But the specific share of beauty must be harmoniously controlled, for otherwise it has a disturbing effect, and one comes to think that nature intended something with this girl, but that nothing ever came of it.

Женщина всегда была и остается для меня неисчерпаемым материалом для размышления, вечным источником внимательных наблюдений. Человек, который не ощущает никакого влечения к такому  исследованию, может, по моему мнению, быть в мире кем угодно, одно только ясно,— он не эстетик. Великолепная, божественная сторона эстетики состоит в том, что она вступает в отношение с прекрасным как  таковым; она, по сути своей, имеет дело только с прекрасной литературой и с прекрасным полом. Мне нравится сама эта мысль, она поистине
наполняет радостью мое сердце: я представляю себе солнце  женственности, что сияет, рассылая вокруг бесконечное многообразие своих лучей, как бы рассеиваясь на вавилонское смешение языков,— солнце, в котором каждая отдельная женщина обладает крошечной частицей всего богатства женственности, так что все прочее, пребывающее в ней, гармонически высвечено и просветлено этой единой точкой. В этом смысле женская красота бесконечно делима. Но каждая отдельная часть красоты должна непременно гармонически сочетаться с этим единством, в противном же случае впечатление тут скорее тревожное: невольно думаешь, что природа задумала для этой девушки нечто особенное, но с ней так ничего и не удалось сделать.


My eyes can never grow weary of quickly passing over this peripheral multiplicity, these radiating emanations of womanly beauty. Every particular point has its little share and yet is complete in itself, happy, joyous, beautiful. Each one has her own: the cheerful smile, the roguish glance, the yearning
eye, the tilted head, the frolicsome disposition, the quiet sadness, the profound presentiment, the ominous depression, the earthly homesickness, the unshriven emotions, the beckoning brow, the questioning lips, the secretive forehead, the alluring curls, the concealing eyelashes, the heavenly pride, the earthly modesty, the angelic purity, the secret blush, the light step, the lovely buoyancy, the languorous posture, the longing dreaminess, the unaccountable sighing, the slender figure, the
soft curves, the opulent bosom, the curving hips, the tiny feet, the elegant hands.

 Мои глаза никогда не устанут изумляться этому периферическому многообразию, этим рассеянным повсюду эманациям женской красоты. Каждая отдельная манифестация свидетельствует о целом, и все же остается завершенной в себе, счастливой, веселой и прекрасной. У каждой есть что-то свое: веселая улыбка; лукавый взгляд; томные глаза; опущенная головка; шаловливый нрав; тихая печаль; глубокое предчувствие; гибельное уныние; земная ностальгия; неосознанныые порывы; повелительные брови, вопрошающие уста; таинственное чело; пленительные кудри; скрывающие ресницы; небесная гордость; земная стыдливость; ангельская чистота; тайный румянец; легкая походка; очаровательная неуверенность; томная поза; мечтательное томление; необъяснимые вздохи; стройная
фигура; мягкие формы; высокая грудь; полные бедра; маленькая ножка; изящная рука.

 Each one has her own, and the one does not have what the other has. When I have seen and seen again, observed and observed again, the multiplicity of this world, when I have smiled, sighed, flattered, threatened, desired, tempted, laughed, cried, hoped, feared, won, lost-then I fold up the
fan, then what is scattered gathers itself together into a unity, the parts into a whole. Then my soul rejoices, my heart pounds, passion is aroused. This one girl, the one and only in all the world, she must belong to me; she must be mine. Let God keep his heaven if I may keep her. 203 I know very well what I am choosing; it is something so great that heaven itself cannot be served by sharing in this way, for what would be left in heaven ifI kept her? The hopes of believing Mohammedans
would be disappointed if in their paradise they embraced pale, feeble shadows, because they would not be able to find warm hearts, since all the warmth of the heart would be concentrated in her breast; they would despair inconsolably when they found pale lips, lusterless eyes, an inert bosom, a weak handclasp, for all the redness of the lips and fire of the eye and restlessness of the bosom and promise of the handclasp and intimation of the sighing and seal of the lips and quivering of the touch and passion of the embrace-alI-all would be united in her, who squandered on me what would be sufficient for a world both here and to come.

В каждой есть что-то свое, у одной нет того, что есть у другой. После того как я снова и снова глядел на многообразие этого мира, после того как я снова и снова изучал его, после того как я улыбался, вздыхал, льстил, угрожал, желал, искушал, смеялся, плакал, надеялся, опасался, завоевывал, терял,— после этого я складываю свой веер, всё раздробленное собирается воедино, части сливаются в целое. Тогда радуется моя душа, бьется мое сердце, воспламеняется страсть. Вот эта девушка, единственная в целом свете,— она должна 
принадлежать мне, должна быть моей. Пусть у Господа останется его небо, если только я смогу удержать её. Я прекрасно знаю, что выбираю; это нечто настолько великое, что даже само небо не могло бы вынести  подобного разделения,— ибо что осталось бы небесам, если бы я оставил себе ее? Верующие магометане будут обмануты в своих ожиданиях, обнимая в своем раю бледные, бессильные тени,— им больше не найти там горячих сердец, ибо вся теплота сердца соединилась в ее груди; они будут пребывать в безутешном отчаянии, обнаружив бледные губы, усталые глаза, неподвижную грудь и скупое рукопожатие, ибо
вся алость губ, сияние глаз, беспокойное дыхание, жар руки,  предчувствие вздоха, печать поцелуя, трепет прикосновения и страстность объятия — всё, всё соединяется в ней,— в той, что расточает ради меня богатства, которых хватило бы на целый мир,— мир этот и мир иной.

 I have often thought on the matter in this way, but every time I think thus I always become warm because I imagine her as warm. Although warmth is generally considered a good sign, it does not follow from this that my mode of thinking will be conceded the honorable predicate that it is sound.
Therefore, for variety, I, myself cold, shall imagine her as cold. I shall attempt to consider woman categorically. In which category is she to be placed? In the category of being-for-other. But this is not to be taken in the bad sense, as if one who is for me is also for an other. Here one must, as always in abstract thinking, abstain from every consideration of experience, for otherwise in the present instance I would in a curious way have experience both for and against me. Here as everywhere, experience is a curious character, for its nature is always to be both for and against. So she is being-for-other. Here in turn, from a different angle, we must not let ourselves be disturbed by experience, which teaches us that very seldom do we meet a woman who is truly being-for-other, since the great majority usually are not entities at all, either for themselves or for others. She shares this qualification with all nature, with all femininity in general. All nature is only for-other in this way, not in the teleological sense, in such a way that one specific segment of nature is for a different specific segment, but the whole of nature is for-other-is for spirit. It is the same again with the particular. Plant life, for example, in all naivete unfolds its hidden charms and is only for-other. Likewise, an enigma, a charade, a secret, a vowel, etc. are merely being-for-other. This explains why God, when he created Eve, had a deep sleep fall upon Adam, for woman is man's dream. The story teaches us in another way that woman is being-for-other. That is, it says that Jehovah took one of man's ribs. If he had, for example, taken from man's brain, woman would certainly have continued to be being-for-other, but the purpose was not that she should be a figment of the brain but something
quite different. She became flesh and blood, but precisely thereby she falls within the category of nature, which essentially is being-for-other. Not until she is touched by erotic love does she awaken; before that time she is a dream. But in this dream existence two stages can be distinguished: in the
first, love dreams about her; in the second, she dreams about love.

Вот так я часто размышлял о женщине; но всякий раз, когда я  предаюсь этим мыслям, я тут же воспламеняюсь, ибо ее саму я представляю себе страстной. И хотя пламень обычно служит хорошим знаком, мой образ мыслей теряет от этого почтенный предикат основательности.
Потому сейчас, для разнообразия я буду думать о женщине холодно,я попытаюсь помыслить ее в определенных логических категориях. Под какую же категорию ее подвести? Я сказал бы так: это «бытие для другого». Впрочем, это не следует понимать превратно, не следует
думать, будто та, что является бытием для меня, будет одновременно и бытием для другого. Здесь, как и всегда в абстрактном мышлении, важно удержаться от всякой ссылки на опыт; иначе в данном случае окажется, что весь мой опыт самым странным образом будет говорить
как за мой тезис, так и против него. Здесь, как и повсюду, опыт — это поразительная вещь, ибо его сущность — всегда быть одновременно и за некий тезис, и против него. Стало быть, женщина — это бытие для другого. Но здесь также нельзя допустить, чтобы опыт вводил
вас в заблуждение с другой стороны, поскольку опыт учит, что редко можно встретить женщину, которая поистине являлась бы бытием для другого, так как весьма многие по большей части не являются ничем — ни для себя, ни для других. Это определение женщина делит со всей природой, со всем женственным вообще. Так и вся природа существует только для другого,— не в теологическом смысле, когда одна отдельная часть природы существует для другой отдельной  части, но вся природа существует для другого, то есть для духа. Точно
так же все обстоит и с отдельными частностями. Растительная жизнь, к примеру, во всей наивности развертывает свое сокрытое очарование и существует лишь для другого. Точно так же загадка, шарада, тайна, гласный звук и тому подобное,— все это чистое бытие для другого.
А отсюда становится понятно, почему Бог, создавая Еву, погрузил Адама в глубокий сон; ибо женщина — это сновидение мужчины. Из этого же повествования становится ясно и иным образом, что женщина — это бытие для другого. Так сказано, между прочим, что Иегова взял одно из ребер мужчины. Если бы, например, он воспользовался для ее  создания частицей мозга мужчины, женщина все равно оставалась бы бытием для другого,— но ее предзначением в конечном счете не было становиться частицей его сознания, но чем-то совершенно иным. Она стала плотью и кровью, но именно поэтому подпала под определение природы, которая по самой своей сути является бытием для другого. Только с прикосновением любви она впервые пробуждается, до этого времени она — просто сновидение. Однако в этом ее существовании как сновидения можно выделить две стадии: первая — это та, когда о ней грезит любовь, вторая же — та, когда сама она грезит о любви.



As being-for-other, woman is characterized by pure virginity. That is, virginity is a being that, insofar as it is being-for-itself, is actually an abstraction and manifests itself only for-other.Feminine innocence has the same characteristic. Therefore, it can be said that woman in this state is invisible. It is well known that there was no image of Vesta, the goddess who most closely represented true virginity. In other words, this form of existence is esthetically jealous of itself, just as Jehovah is ethically jealous, and does not want any image to exist or even any idea of one. This is the contradiction - that which is for-other is not and, so to speak, first becomes visible through the other. Logically, this contradiction is entirely in order, and one who knows how to think logically will not be disturbed by it but will rejoice over it. But one who thinks illogically will imagine that whatever is being-for-other is in the same finite sense as one can say of a particular thing: That is something for me.
 
В качестве бытия для другого женщина определяется как чистая девственность. Ведь девственность — это как раз бытие, которое, будучи бытием для себя, по сути представляет собой некую абстракцию и  проявляется только для другого. Та же характеристика содержится и в понятии женской невинности. Поэтому можно утверждать, что женщина в этом состоянии невидима. Известно ведь, что не существует никакого изображения Весты — богини, которая наиболее полно олицетворяет  истинную девственность. Такое существование как раз эстетически ревнует к себе самому,— так же как Иегова ревнует этически,— именно поэтому оно не желает, чтобы появлялось какое-то его изображение, или вообще какое-то представление о нем. Тут заложено реальное противоречие: то, что существует для другого, вместе с тем как бы и не существует, и потому впервые становится видимым только посредством другого. В логическом отношении такое противоречие вполне нормально, и тот,
кто умеет мыслить логически, не будет введен в заблуждение этим противоречием, но скорее ему обрадуется. Напротив, тот, кто мыслит нелогично, будет представлять себе, что нечто, являющееся бытием для другого, есть нечто в том конечном смысле, в каком об одной отдельной вещи можно сказать, что она есть нечто для меня.



Woman's being (the word "existence" already says too much, for she does not subsist out of herself) is correctly designated as gracefulness, an expression that is reminiscent of vegetative life; she is like a flower, as the poets are fond of saying, and even the intellectual [aandelige] is present in her in a
vegetative way. She belongs altogether to the category of nature and for this reason is free only esthetically. In the deeper sense, she first becomes free [fri] through man, and therefore
we say "to propose [at frie]," and therefore man proposes. If he proposes properly, there can be no question of any choice. To be sure, woman chooses, but if this choice is thought of as the result of a long deliberation, then that kind of choosing is unwomanly. Therefore, it is a disgrace to be rejected, because theindividual involved has overrated himself, has wanted to make another free without having the capacity to do so.

Это бытие женщины (слово «существование» говорит даже слишком много, ибо женщина не возникает из самой себя и через себя) должно быть по праву определено как очарование,— это выражение, которое напоминает о растительной жизни; женщина подобна цветку, как часто
и охотно говорят поэты, и даже духовное в ней присутствует неким растительным образом. Она лежит целиком внутри естественных,  природных определений и в силу этого свободна лишь эстетически. В более глубоком же смысле она становится свободной только через мужчину, и потому говорят: «просить руки», [то есть «освобождать»], и именно
мужчина здесь просит и освобождает. Но если он поистине делает это, здесь не может быть и речи о ее выборе. Конечно, женщина выбирает, но если такой выбор выступает итогом долгих размышлений, он  оказывается неженственным. Потому так унизительно получать отказ,— ведь соискатель тут, видимо, ставил себя слишком высоко и стремился  освободить женщину, не будучи способным сделать это.

In this relation there is profound irony. That which is for-other has the appearance of being dominant; man proposes,woman chooses. According to her concept, woman is the vanquished and man, according to his concept, the victor, and yet the victor submits to the defeated one; nevertheless this is altogether natural, and it is sheer boorishness, stupidity, and lack of erotic sensitivity to disregard that which follows directly as a matter of course. This also has a deeper basis, namely, that woman is substance, man is reflection. Therefore, she does not choose without further ado; rather, man
proposes, she chooses. But man's proposal is a questioning; her choosing is actually an answer to a question. In a certain sense, man is more than woman, in another sense infinitely much less.

 В таком отношении заложена глубокая ирония. То, что существует лишь для другого, вдруг обретает видимость чего-то доминирующего: мужчина освобождает, женщина выбирает. Женщина, уже по самому глубинному смыслу этого слова, является побежденной, тогда как мужчина по  самому смыслу этого слова является победителем,— и все же победитель сам склоняется перед побежденной, и все же такое положение вполне естественно, и чистой глупостью, нелепостью и изъяном в эротическом смысле будет перепрыгивать через что-то, непосредственно проявляющееся подобным образом. Но есть тому и более глубокая причина. Женщина — это ведь субстанция, а мужчина — рефлексия. Поэтому она выбирает не просто так: нет, мужчина освобождает, а она выбирает. Но свободное ухаживание мужчины — это вопрос, а ее выбор — это, по существу, лишь ответ на вопрос. В некотором смысле мужчина есть нечто большее, чем женщина, в другом же смысле он есть нечто  бесконечно меньшее.


 This being-for-other is the pure virginity. If it makes an attempt itself to be in relation to another being that is being-forit, then the opposite manifests itselfin an absolute coyness, but this opposite also shows that woman's true being is being-forother. The diametrical opposite of absolute devotedness is absolute coyness, which conversely is invisible as the abstraction against which everything breaks, although the abstraction does not therefore come to life. Womanliness now assumes the quality of abstract cruelty, which is the caricaturing extreme of essential virginal Sprodigkeit [coyness]. A man can never be as cruel as a woman. A search of mythology, folktales, legends will confirm this. If a representation is to be given of a principle of nature that in its ruthlessness knows no limits, then it is a feminine creature. Or one is terrified to read about a young
girl who callously has her suitors liquidated, as one so frequently reads in the fairy tales of all peoples. On the wedding night, a Bluebeard kills all the girls he has loved, but he does not enjoy the killing of them; on the contrary, the enjoyment was antecedent, and therein lies the concretion-it is not cruelty for the sake of cruelty alone. A Don Juan seduces them and abandons them, but he has enjoyment not in abandoning them but rather in seducing them; therefore, it is in no way this abstract
cruelty.

Это бытие для другого есть чистая девственность. Если же она делает попытку стать самостоятельной в своем отношении к другому бытию, которое по сути есть бытие-для-себя, это противоречие проявляется  в абсолютной неприступности,— однако даже такое противоречие тотчас же демонстрирует, что собственным бытием женщины является
бытие для другого. Диаметральной противоположностью абсолютной самоотдаче выступает абсолютная неприступность, которая, в отличие от самоотдачи, является невидимой как абстрация; об эту абстракцию разбивается все прочее, но сама она при этом не воплощается в жизнь. Женственность приобретает тогда характер абстрактной  жестокости, которая является по сути карикатурной вершиной истинной Sprödigkeit. Мужчина не может быть таким жестоким, как женщина. Достаточно обратиться к мифам, сказкам, легендам, и мы увидим, что
этот взгляд находит себе полное подтверждение. Если там встречается описание природной силы, не ведающей границ в своей жестокости, это всегда будет соотноситься с некой девственницей. Невольно  приходишь в ужас, читая о девушке, которая доводит своих поклонников до гибели,— а рассказы такие часто встречаются в сказках всех стран. «Blaubart» убивает всех девушек, которых любил, в самую ночь свадьбы, однако он никогда не находит удовольствия в таких убийствах; напротив, удовольствие и радость тут предшествуют, в этом
и заложена конкретность; это вовсе не жестокость ради жестокости. Дон Жуан соблазняет, а затем убегает, но он не находит никакого  удовольствия в том, чтобы бежать прочь,— радость его состоит в том, чтобы соблазнять; а стало быть, это никоим образом не является
абстрактной жестокостью.



The more I deliberate on the matter, the more I see that my practice is in complete harmony with my theory. My practice, namely, has always been imbued with the conviction that woman is essentially being-for-other. The moment is so very significant here because being-for-other is always a matter of
the moment. A longer or shorter time may pass before the moment arrives, but as soon as it has arrived, then that which originally was being-for-other assumes a relative being, and with that everything is finished. I am well aware that husbands sometimes say that woman is being-for-other in a quite different sense, that she is everything for them for the whole oflife. Allowances must be made for husbands. I do believe that this is something that they make each other believe. Every class in

life ordinarily has certain conventional ways and especially certain conventional lies. This traveler's tale must be reckoned as one of those. To have an understanding of the moment is not such an easy matter, and the one who misunderstands it is doomed to boredom for life. The moment is everything, and in the moment woman is everything; the consequences I do not understand. One such consequence is having a child. Now, I fancy myself to be a fairly consistent thinker, but even
if I were to go mad, I am not the man to think that consequence. I do not understand it at all-it takes a married man for such things.

Так что чем больше я размышляю об этом предмете, тем больше я убеждаюсь, что моя практика находится в совершенной гармонии с моей теорией. Скажем, моя практика всегда была целиком пронизана убеждением, что женщина по сути своей есть бытие для другого. 
Потому мгновение и значит здесь так много; ведь бытие для другого — это всегда дело мгновения. Может пройти больше или меньше времени, прежде чем наступит такое мгновение, но как только оно наступило, то, что первоначально было бытием для другого, обретает всего лишь бытие относительное,— а это значит, что все кончено. Я прекрасно знаю,
что законные мужья утверждают, будто женщина является бытием для другого также и в ином смысле, ибо она является всем для мужа на всю жизнь. Это можно, конечно, зачесть в пользу мужей. Но на  самом деле я полагаю, что они просто взаимно обманывают друг друга.
Как правило, каждое сословие имеет в жизни свои привычные обычаи, и в особенности свои привычные обманы. К ним и следует причислить все эти моряцкие байки. Действительно, понять, что такое мгновение, не так уж легко, и тот, кто не способен его ухватить, естественно 
обретает скуку на всю оставшуюся жизнь. Мгновение — это всё, и в этом мгновении женщина — это всё, последствий же я не принимаю. Среди них существует, например, такое последствие, как зачатие детей. Я льщу себя надеждой, что являюсь довольно последовательным мыслителем, но, даже если б я полностью обезумел, я все же не смог бы помыслить такое следствие, я его попросту не понимаю, нечто подобное может понять только муж.







Комментариев нет:

Отправить комментарий